• Регистрация
Главная  /  Литератор  /  Проза  /  Рассказ "Колька Забубённый"
PDF
Печать
E-mail
(1 голос, среднее 5.00 из 5)
Рассказ "Колька Забубённый"

   Колька Забубённый
рассказ

     Ещё в детстве нагадала Колькиной матери цыганка сына беречь «от огня, от воды и от тюрьмы». От огня и от воды тётя Нина пацана сберегла, да тюрьмы Колька не миновал.

     На жилзоне «тощая» лампочка высвечивала разбавленную сумерками колонну зеков. Скрипел над лампой ржавый колпак, мотаясь на весеннем ветерке, словно неприкаянный зек. Пока вели шмон, Колька смотрел на железного скрипуна и нутром ощущал такое же скрипящее одиночество среди копошащейся толпы, затравленной тюремной жизнью.

     Май клубами накатывал запах черёмухи в голодные ноздри – до тошноты, до одури. За колючкой покачивались белеющие черёмуховые дерева, под которыми темнели крыши посёлка, – манили. Там – былы весна, воля. Последняя весна Кольки в зоне. Он тянул ноздрями медовый дух и дрожал от озноба, от силы молодого духа, от искуса…

     Отца Кольки задули культовские ветра через год после рождения сына. Тётя Нина слегла на год без движения, и старшая дочь её взвалила на свои плечики две ноши: за лошадьми ходила на конном дворе, где мать работала, да братьев меньших потянула – погодка Юрку и Кольку годовалого.

     Вырос Колька вёрткий, жилистый, ухватистый – ровно собака дворовая, - уворачиваясь от семейных и соседских тумаков. Выжил, выкормился, умыкая горячие картофелины и куски закального ржаного хлеба из-под хлёстких ручек сестрицы. Сдали Кольку в школу- интернат, и до полных 14 лет был он сам себе слуга и хозяин, правил судьбой по кривой – куда вывезет.

     Были в той жизни светлые дни – каникулы. Мать совала ему метёлку в руки, толкала в спину – мол, двигай на конюшню – чистить. Колька беспечно и превеселёхонько мёл двор, уминал сено в яслях, морды лошадиные гладил… Тётя Нина в теплушке готовила  корм для жеребят и себе крошила: нарезала сырую неочищенную картошку, солила желтоватые кружочки крупной грязно-серой солью и, посыпав этой же солью калёную чугунную плиту, выкладывала кружки на припечек.

     Колька замирал, когда мать кликала: «Колька-а! Бежи, картоху поготовила…». Он чуть выжидал. Наскоро пробегал ещё по выметённой конюшне, спихивал занавоженными калошами солому в деревянные лотки для мочи. Заметив змеиное выгибание чьего-нибудь рыжего кобыльего хвоста, бежал за лопатой и подставлял её под тёплые конские яблоки… 
     - У-у, бестия! – корил он конягу, - повали мне ещё тут!

     Но больше всего помнил Колька запах извёстки в теплушке, перемешанный с запахом конской сбруи, печёной картошки и чёрного ржаного хлеба. Здесь топился белёный известью припечек, возле которого сваливали берёзовые дрова. Мать сидела напротив за серым, с въевшейся мучной пылью столом, на старой деревянной лавке – в брезентовом фартуке поверх грязной фуфайки, – расставив ноги в неуклюжих загнутых по-мужицки кирзовых сапогах, говорила сухо:
     - Ешь, конюх, ешь, расти… - так она любила сына.
     Колька понимал её голос, как собака хозяйский. Мать колотила сына чем ни поподя, - чаще поленом по заднице, - беспричинно, кричала при этом:
     - Пропади ты, забубенный!

     Сознательная жизнь Кольки началась летом 1961 года, когда семья их переехала из барака в отдельную квартиру нового кирпичного дома. На новом месте открылась вдруг для Кольки новая дорога в новую жизнь. Ушло путаное житие бараков, прошли мимо памяти интернат, беспризорность.  Лишь в сердце таились прежние чувства опасности и страха. Но каменный огромный дом прочно стал заселяться в его жизни, заполняя юную душу великим вхождением в квартиры радостных новосёлов. Каждый день машины везли в него разномастный народ с цветными узлами нехитрого скарба. Люди бегали, кричали, всё  разом волокли в подъезды, гоняли ребятню. И все были живые, разные. Разная мебель, разные выражения, разные обращения с людьми и шифоньерами, но все они весело вершили одно дело.  Полнеющий румяный мужчина сделал два рейса: первым привезли толстую жену, полного сыночка и похожую на них мебель, вторым – невиданные  Кольке вещи: круг из сетки, бамбуковые удочки, спиннинг, велосипед с мотором. Пока они пыхтели, затаскивая с водителем и грузчиком на второй этаж пожитки, сынок их сидел на узлах и зорко стерёг добро. Колька невзлюбил их сразу и навсегда.
     Позже, на суде, румяный сосед был как бы свидетелем и говорил энергично залу:
     - Видел я, Коля, твой путь! А отец где? Вот… Неблагополучная семья, товарищи!
     Судья внимательно присмотрелся к Кольке, кивнул согласно соседу.

     Впервые Колькина судьба задумалась, когда в соседнюю по площадке квартиру въёхала большая семья Марковых. Старшие мигом навесили на Кольку пожитки, подбодрили и – Колька полетел на четвёртый этаж с котомками, потом помог втащить потёртый гардероб. А потом они с ребятами плясали на балконе, кусали горячие пироги с луком, хохотали и… И Колька влюбился в Таню.
     
     Из четверых детей Марковых Таня была старшей и ровесницей Кольке. Она робела при нём и сторонилась. Колька не ведал, что с ним вдруг случилось-приключилось…
     
     Девятый класс надо было начинать в новой школе. Интернатские знания помогали мало. Колька видел этот провал зримо: мялся у доски, а Таня опускала голову, стыдилась. До новогодних каникул Колька всё же дотянул. После школы он почти ежедневно проводил в квартире Марковых, пытаясь разобраться в учебниках, но чувства к Тане темнили Колькину голову: сидел над уроками, но не видел и не слышал ничего, когда Таня стояла рядом и объясняла по предмету. Кивал – мол, всё понял, вскакивал и тянул всех на лестничную площадку. Он был заводила во всех играх – легкий, озорной, бесшабашный. Любимая игра Кольки стала в «глухой» телефон. Можно было сидеть рядом с Таней и, касаясь губами её ушка, быстро шепнуть слово, перевирая его, - даже тайно высказать о любви…

     В первый же день каникул Колька потащил Марковых на конный двор. Он был хозяином здесь. Кувыркались в сугробы с крыши, бегали за собаками, сидели в санях на соломе. Колька показывал Тане конюшню: там было сумрачно, тепло. Он нежно, смеясь, трогал замшевые ласковые губы лошадей, упрашивал Таню тоже коснуться их ладошкой, но Таня пугалась. Братик и сестрёнка Тани для декорации стояли рядом и вздыхали – они боялись в конюшне.

     Но когда сели в теплушке, - все развеселились: подхватывали руками горячие ломкие кругляки печеного «картофля» и беззаботно, по-детски, хохотали до изнеможения. Когда тётя Нина увела малышей на двор, Колька встал позади Тани, помялся, засопел, а потом быстро подсунул руки на грудки девушки, запрокинул её голову и грубо ткнулся губами в испачканные картофелем губы Тани, и - отлетел в сторону. Таня, словно птичка перепуганная, сидела на засаленной скамейке: в руках её дрожали ломоть хлеба и надкушенный кругляш картофеля… Она глотнула  недожёванную пищу, закрыла глаза и шепнула со слезами:

     - Зачем ты? Ты – грязный…

     Больше Колька в школу не ходил.

     Два месяца прятался на чердаке дома да в подвале, покуда не пришла пожилая учительница  и не прояснила дело. Мать и сестра тихо выслушали усталого человека, поднялись многообещающе, нетерпеливо простились…

     Через неделю Кольку сняли с товарного поезда, сдали в милицию. Уходя на работу, мать положила его одежду в сумку, сказала:

     - Дома сиди, постылый, пока работу не выпрошу тебе!

     Работу тётя Нина не выпросила – не хватало Кольке полгода до 16 лет.

     А судьба словно принялась испытывать Кольку на прочность – ловушки метала под ноги. Перво-наперво вытянул их из подвала сосед «румяный» с картами, надергал уши, привёл к матери. Мать отвесила сыну тяжёлый подзатыльник и впервые зарыдала при нём – долго, с привываниями, будто душу доставала свою. Колька дрогнул и три дня сидел дома, молчал.

     Потом вышел во двор и похвастался перед всем двором, что стащит любой товар в магазине прямо с прилавка. Пошли смотреть. Привычно толкались у окна магазина – наблюдали, как Колька выбирает момент. Выложенные наверху стеклянной витрины веером плитки шоколада были самым желанным лакомством и верной добычей. Колька сказал, чтобы вышли, внимания не привлекали. Ждали на выходе долго...

     - Текаем! – Колька лисицей выскользнул в двери, метнулся за угол.

     Во дворе столпились вокруг качели и делили размякшую плитку пахучего шоколада на всех. Таня сказала:
     - Попадёт вам! – И сладко облизывала коричневые губы.
     - Ерунда! – Колька протянул ей обертку с картинкой. – Возьми. Красивая. Девчёнки собирают их…
     Таня пальчиками потрогала цветную картинку, убрала руку, помотала головой. Серебряную фольгу пустили на «фиксы», изображая матёрых тюремщиков.

     А вечером во дворе слышали крики тёти Нины, тупые удары по телу, - и стало понятно, что Колька просто-напросто стащил у матери деньги, чтобы купить шоколад. Наутро обманутый двор встретил Гавроша (как иногда пацаны звали Кольку) молчанием. Заводила и проказник всего двора, справедливый и дерзкий наш Колька зло повернулся в сторону, сплюнул и бросил нам:
     - Салажня! – и отделился Колька в свои неполные шестнадцать лет от дворовых пацанов. И будто в расщелину попал: ходил с новыми старшими дружками, да на старых оглядывался – так, как говорят, ни богу свечка, ни чёрту кочерга.

     Отживающие свой век бараки на окраине провинциального городка видели-перевидели на своём веку немало лихого народа, потому, когда Кольку Забубённого посадили, не дрогнули, не колыхнулись они, - это ли невидаль! Не переволновалось и новое население «хрущевского» дома – погудели, поязычили – решили, что судьба. Лишь «салажата» дворовые вздыхали по Гаврошу. За что посадили – понимания не было, а в свидетели на суд никто их не звал…

     Только подружка тёти Нины, соседка по бараку, рядом была – поддержала, выстояла в суде да в беде. А платил Колька за семь бед: стащил велосипед с мотором у «румяного» соседа из сарайки, деньги с новыми дружками отнимал у пацанов деревенских, а главная беда – бедовитей всех.

     Пришёл как-то в дом истёртый годами мужик: лицо – что кора древесная, култышки вместо пальцев. Посидел он с матерью и сестрой на кухне, за прикрытой дверью, - закричала мать вдруг, завалилась на пол. Снесли её с сестрой на кровать… Остались Колька с мужиком один на один. Усмехнулся «культястый» свирепо – у Кольки ноги к полу приросли. А мужик – шея кирпичная – развернулся всем туловищем, рыкнул мрачно:

     - Братан твой – «попка» на зоне, где батю вашего положили. Просил сказать… –  Сизыми култышками обжал стакан – выплеснул водку в горло. Вытащил зубами из внутреннего кармана деньгу, плюнул на стол.

     – Живи, голь! В отца будешь – вижу!

     И пропал – как не был вовсе. Только мать по-мёртвому лежала на кровати да сестра водила бессознательно рукой по старой фотографии  родителей, икая, выводила голосом:

     - Па-п-ка-а, па-поч-ка-а мо-о-ой…

     Колька смотрел на себя в зеркало и плакал.

     День пировали Колька с Князем на калекову подачку. А вечером притащил Князь пьяную девчёнку, раздел её и повалил хмельного Кольку на одуревшую девку, затравил пацана на грех… Девчёнка орала от позора и боли, билась… Князь воткнул финку в стол:

     - Лежи, сука!

     Колька перемазался соплями, задохнулся. Его рвало. Князь откинул его за шиворот, толкнул...

     - Щенок!

     - Не надо! Не трогай её! – Колька тянул Князя за рубаху, - оставь её…

     Князь сжал сухими пальцами черепушку Кольки – сильно, костью, дал в лоб… Колька лежал на полу, смотрел на извивающееся тело Князя. Поднялся и как-то зло, трезво воткнул ему финку в жилистый бок…

     Ни суда, ни приговора Колька не помнил. Смотрел на мать – ждал от неё чего-то главного, хорошего для себя. Тётя Нина не плакала. Ровным, осевшим голосом отвечала суду, не глядела ни на кого. Толпа замерла за её спиной, затихла. И Колька смотрел и смотрел на мать…

     Кончено. Подруга тёти Нины, стоя подле неё, всхлипнула было, собираясь дать волю голосу, но та жестко дёрнула рукой:
     - Молчи тут! Мой грех – не пристал к сердцу, выродок, не мой был, дочь его выходила… Правду цыганка-то нагадала – тюрьма ему на пути. Не смогла уберечь. Дождусь теперь – сама выжалею…

Интересная статья? Поделись ей с другими:

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Вход



Регистрация


*
*
*
*
*

Поля, отмеченные (*) обязательны для заполнения.