• Регистрация
Главная  /  Литератор  /  Проза  /  Полёты в космос
PDF
Печать
E-mail
(0 голоса, среднее 0 из 5)
Полёты в космос

рассказ

    Памяти моего наставника Григория Петровича Шаповалова

   Это было осенью 1980 года.

   18 сентября 1980 года утром по радио сообщали о запуске космического корабля «Союз-38» – с международным экипажем на борту: «Седьмой международный полёт по программе «Интеркосмос». Командир экипажа – Романенко Юрий Викторович. Впервые в космосе космонавт Кубы и Латинской Америки. Космонавт-исследователь – Тамайо Мендес, Арнальдо…»

   Мы с отцом завтракали перед утренней сменой. Я смотрел, как отец, слушая, замер над чашкой и вытянулся ухом к приёмнику… И фыркнул насмешливо:

   - Скоро папуасы с нами в космос полетят!

   Отец выслушал новости до конца и, помню, спросил:

   - А прадед твой кем был – знаешь?

   - Графом! - съёрничал я…

   - Да не-ет, миленький, не графом… - отец поднялся. – Батраком! И тебе бы, граф ты наш, может, тоже всю жизнь батрачить пришлось, если бы не советская власть. Из тебя, папуаса, тоже вот человека хотели сделать… – Отец махнул рукой, прошёл в прихожую, собрался и ушёл на завод.

   История моя относятся к тому времени, когда зелёным ещё юнцом начинал я работать на одном из оборонных предприятий нашей необъятной... Почему вдруг я вспомнил о ней – уж и не знаю. Добрым словом и доброй памятью я вспоминаю дорогих мне товарищей, с которыми довелось мне работать в самом начале моей рабочей карьеры. И более всего – человека, который был моим наставником и оставил в душе моей свет той человеческой души, которую мы называем доброй. Что-то же вынес я из тех уроков труда… Значит, не зря приключилась со мной эта история. Почти тридцать лет и три года минули. Как в старой доброй сказке. Теперь-то у нас в стране другая сказка…

   Я не понимал в те годы, за что вдруг отец так взъелся на меня, но помню, что обиделся на него. Подумаешь, ляпнул просто так. Не в первый же раз я радио комментирую. Что, думаю, я такого сказал, что отец ушёл один и так взволновался…

   Мы второй месяц вместе ходили по утрам на завод. После десятого класса (в то время у нас ещё десятилетки были) я окончил курсы токарей и поступил работать на завод – до армии. Так принято было. Престижно, как теперь говорят. Учиться дальше решил уже после службы. Большинство моих сверстников так делали…

   Приятно было чувствовать себя взрослым человеком, когда мы вместе шагали с отцом утром на завод. При встрече знакомые отца пожимали нам руки обоим, кивали на меня: «Что, Трофимыч, смену ведёшь? Похож на тебя!» Отцу это нравилось. Мне тоже…

   Сравнивать производственные отношения начала 80-х годов ХХ века и 10-х годов ХХI века невозможно – так всё изменилось. Допускаю, что вместе с идеологией «человека труда» исчезло и человеколюбие в производственных отношениях, а на смену явились техно- и деньголюбие. А сам человек вдруг и неожиданно стал – «человеческим фактором». Надо думать, что в прошедший век эпохи НТР «человеков» на производстве было больше, чем «машинов» и, следовательно, «человеков» ценили за их численно-умственное преимущество, а теперь – обратный счет: машина числом и умением превзошла человека многократно. Человек упал в цене! Он к тому же слаб: болеет, пьет, на противоположный пол падок, а механизм – к падежам не склонен, репу не чешет – «думалка» у него запрограммирована как бы только на работу, – лишь масло в срок меняй.

   Казалось бы, должно быть наоборот: чем меньше людей, тем выше им цена. Но нет – цена оборудования выше, чем человеческая зарплата, следовательно, механизмы – ценнее. Что уж и говорить о том, что слово «товарищи» заменили обращением «господа». То есть товарищей по работе не стало. Господа по работе – нарочно не придумаешь. Господа рабочие – тоже звучит нелепо, но иногда, пусть и с иронией, воспринимается оставшимся рабочим классом, – вероятно, как повышение статуса в классе машин. Да нынче, надеюсь, «классом» никто быть уже не желает. Это же марксисты-ленинисты однажды классифицировали народ, чтобы (как нам доложили потом демократы) легче было управлять народом.

   Теперь же, в «развивающейся» нашей России, каждый рабочий стал всё больше жить американской мечтой – разбогатеть внезапно. Работая кое-как, он таит в сердце сокровенные мечты о «богачестве». Не потому ли, осмелюсь думать, радости в труде не стало. Какая тут радость без осуществления американской мечты! Это у нас, «обманутых коммунистами рабочих», были осуществимые мечты: стать, например, космонавтом или – инженером…

   Я, наивный пролетарий, мечтал стать литератором. Вот если бы я тогда мечтал о богачестве, – к этому времени точно бы разбогател!

   Однако, помню, что при социализме мы работали хотя и не с пролетарской радостью и фанатизмом, как показывали в кино, но – с пониманием своего дела и с достоинством профессионалов. Это по-прежнему вызывает во мне чувства гордости и уважения к рабочему классу. И никак не проходит во мне ощущение былой уверенности, что честный наш труд оценён был по достоинству – и в денежном, и в социальном эквиваленте. Путёвки в санаторий нам оплачивали, как членам профсоюза, квартиры по очереди мы получали – по заслугам и по количеству членов семьи, – детей в садики и в школы отводили на равных правах…

   Вот этот социальный пакет, а также достойную заработанную плату за свой профессиональный труд, современному наёмному(!) работнику предприятия (любой формы собственности в существующем капиталистическом состоянии российской экономики) подменили сначала задержкой заработанной платы за его труд, затем – МРОТ. А затем МРОТ подменили прожиточным минимумом с прибавкой, в лучшем случае, чёрного «нала» в конверте. То есть, вовлекая тем самым работника к соучастию в преступлении работодателя и втягивая его в криминальные авантюры.

   Престиж труда и радость труда за МРОТ и криминальную подачку, понятное дело, сменился у наёмных работников тупым игнорированием всякого труда и всякого рода «начальников» и политической власти, которые поддерживают криминальную экономику в стране, наблюдаемую сегодня в России. Смею думать, что бывшие ударники и герои социалистического труда никак не желают быть ударниками капиталистического труда во имя того самого криминального капитала.

   Народ у нас умеет «включать дурочку» и делает это по своим понятиям, также, как братва, – по своим. Разруха в умах – это, как сообщил известный профессор Преображенский (неизвестный, пожалуй, братве), – разруха нашей «думалки». Вот и вышло так, что «пока умные думали, дураки уже дело сделали». А дураки и дороги – это наше национальное…

   Возвращаясь в памяти своей к 80-м годам прошедшего века, я хотел понять, и в первую очередь для себя, почему так значимо для меня время работы на заводе? И так дороги люди, с которыми мне доводилось работать и общаться. Конечно, мы трудились на закрытом предприятии, где квалификация рабочих была очень высокой. И оплата труда была высокой. Сам я работал одним из первых операторов станков с ЧПУ (числовым программным управлением). Но в нашей небольшой смене были люди, которые помимо работы (высокой квалификации станочников) участвовали во всех спортивных, культурных и прочих общественных мероприятиях завода и города, имели прекрасные библиотеки дома, увлекались фотографией, были нумизматами, филателистами, радиолюбителями, артистами самодеятельных хоров и театров, танцорами…

   Поначалу мне и разговаривать-то с такими людьми было не просто. Область их познаний была широчайшей. Этот рабочий класс, понятное дело, обладая таким «умищем», не особо жаловал абсолютную власть коммунистов, зачастую не обладавших и половиной данных качеств. Власть – хулили. Потешались над чудаковатостью старых руководителей Политбюро. Рассказывали анекдоты про вождей. Время застоя никого не радовало. Потому, вероятно, образованная часть рабочего класса, а это была элита общества, так легко приняла демократические лозунги и поддержала развал социалистического уклада жизни, ревностно охраняемый престарелой властью коммунистов. Жизни требовалось обновление! Верхи, как говорили классики марксизма-ленинизма, не могли, а низы – не…

   Но уж очень подозрительно быстро рухнул социалистический наш строй. Подозрительно быстро! Уж не потому ли, думаю грешным делом, что «замесили» его когда-то на крови величайшие лгуны и авантюристы. Да они же и развалили потом! Вывесили сначала белый флаг – как бы сдались. Потом – андреевский – как бы покаялись. И пока они выбрасывали флаги, появилась, как чёрт из табакерки, – криминальная власть. Вполне «достойная» смена палачам и лгунам. Да ещё и – под единым российским флагом.

   Но уж нам ли, ученым-переучённым, не знать коварства наших же вождей, правящих нами под кровавым флагом великого Советского Союза! Благими намерениями всё и делается, господа-товарищи! Утрирую, конечно, но ведь, как говорит народ, на чужом несчастье счастья не построишь. Не построили. Да ещё и разрушили построенное до них и для них! До основания! А затем принялись строить «наш новый» мир. «Мы наш, мы новый…» - пели, строя свою Трою. Без Бога, без царя в голове. И вот, казалось бы, построили, но – нет! – рухнула Троя от «ваучерного» коня. Название-то какое гадкое дали этой сатанинской бумажке, сотворившей великую криминальную революцию – Ваучер!

   Но… «и это пройдет!» Поскольку невозможно в умах и в сердцах целого народа сотворить криминальную революцию. Ибо в памяти народа живет его величие, а в сердцах – его мудрость. А также разум, воля, дух и душа, – что дарованы ему Творцом!

   А в моей памяти живёт наш народ, который даровал мне свою мудрость и память! Мой великий народ, который я люблю всей душой и разумом своим!

   В память о людях, учивших меня уму-разуму, я и хочу рассказать вам, дорогие для меня сограждане, эту историю.

   …Ну, вот. Утро 18 сентября 1980 года.

   На улице едва светало. Стоял туман, охватывая всё пространство, – вдохнуть страшно. Народу в городе по утрам всегда много… Заводчане двигались сплошным потоком, словно текла живая река народная, – неслась скорым течением, обтекая и обгоняя, обдавая запахом квартир, одеколонов, духов и выдыхаемого табачного дыма…

   Я тоже стал вливаться в общее течение. Едва поспевал за скоростью потока, а знакомые мужики, обгоняя, только кивали и спрашивали на ходу: «Что один? Отец-то здоров?» – Услышав: «Здоров!» – спешили дальше. «Рабочий класс идёт!» – с восторгом смотрел я на плывущую в тумане живую колонну людей…

   Я вспомнил вдруг, как однажды в детстве обидел отца. Ночью, вернувшись с вечерней смены, отец поднял меня по известному делу... Потом я, не открывая глаз, сонный, ткнулся на кухню, нащупал в полумраке что-то на столе, проглотил, запил водой и лег спать... Отец тогда зашел в комнату и спросил тихо и виновато:

   - Яйцо-то ты съел?
   
   - Я…

   - Хоть бы с хлебом…

   И это – «с хлебом» – так тронуло моё сердечко, что я даже заплакал... Мне виделось, как отец работал весь день, хотел есть, пришёл домой, а я – взял и слопал еду: просто так, не понимая, не открывая глаз, не чувствуя запаха и вкуса… Мне и сейчас не по себе было от той ночи. Жили мы всегда скромно. В семье было четверо детей. Отцу, кроме завода, приходилось подрабатывать. А мама работала посменно. И дома ещё кроила и шила в выходной по заказам. Мы родителей почти не видели. Сами росли. Меня сёстры и брат воспитывали: читать учили, играть, по дому работать, ругали, когда надо. Потом брат и две сестры старшие, как говорится, вылетели из родного гнезда, а я остался один в семье. После школы окончил курсы токарей, и меня на практику на завод взяли. И только когда вместе с отцом стали мы ходить на завод, может, я впервые почувствовал, что такое батя... Мы теперь почти всё время мы были рядом. Притянулись друг к другу, как магнитики. Ну, ладно. Дело прошлое. Расскажу свою историю про завод!

   Завод наш был полувоенный, закрытый. Так просто туда не попадешь. Надо было ждать, пока твою анкету проверят. Мне было проще, поскольку у нас с отцом как бы династия. Это всегда приветствовалось в социализме. Работать на таком заводе считалось престижным. И зарплаты были высокие – в два с лишним раза больше, чем в других организациях города. Во дворе, помню, меня всегда звали Витька. Витька Семаков. Ребята – Сёма. А когда на заводе стал работать, взрослые стали Виктором звать…

   В тот день, 18 сентября 1980 года, я опоздал на смену. Бежал на участок, уже на ходу натягивая пахнущую станком «спецовку», не отдышавшись ещё, скользнул в комнату мастеров и, шумно вздыхая, встал у распахнутой двери… Пятиминутка заканчивалась. Рабочие, как обычно, нетерпеливо разминая сигареты, вставали и толпой налаживались к выходу. Мастер Ковязин, посмотрев на часы, обвел глазами рабочих, растягивая в насмешливой полуулыбке толстые губы, закончил:
   - Всем понятно? Во-о-опросы?.. Тогда – ма-арш по рабочим мecтам! Станочники стали выбираться наружу из душной комнаты, теснили меня на пороге, – разом говорили, смеялись…

   Я ждал у двери: глядел на мастера, втягивая кислый запах эмульсии, стружки, чернил и казённой бумаги, выносимый из комнаты мастеров движением тел, поморщился…
   - Что морщишься? - Ковязин взглянул наконец на меня. – Атмо-о-сфера не та?
   - Да нет, та… - я виновато опустил голову.
   Шаповалов, мой наставник, встал последним, подошёл ко мне, спросил:
   - Что, Витя, опаздываешь?
   Ковязин тоже встал и попросил Шаповалова:
   - Идите, Григорий Петрович, мы сами поговорим!

   Я не решался сесть. Встал у стола. Ждал, что будет. За опоздание на заводе строго наказывали. Ковязин сел, откинувшись на спинку стула, напротив меня – за стол. Положил руки на грязную столешницу, заставленную стопками бланков, папками с документами, чертежами, и стал перекатывать между пальцами карандаш. Потом, отвернувшись, поглядел в окно сквозь мутное стекло на станочный участок. Там замелькали синие рабочие «робы» между зелёных станков, над станинами зажигались желтыми огоньками лампочки светильников. В комнату потянулся шум включающихся двигателей. Завертелись, завизжали стальные патроны станков, наждак начал жалобно рассыпаться под шарошкой, наполняя воздух дрожaщим звуком…
   
   - Дверь закрой и садись! - Ковязин вздохнул как-то безнадежно и повернулся ко мне с надменным лицом. Потом встал, прошелся позади меня, обдавая густым запахом "Консула", и спросил почти безразлично, протягивая слова:
   - Ну-у, Семаков, что будем говорить?
   Я сидел на стуле, сжавшись, словно ожидая удара. Глядел на модные туфли мастера, что мерно покачивались с пятки на носок.
   - Я больше не буду, – сказал я и сам смутился от своих слов...
   - Ой-ой! Чему нас учит семья и школа… – Ковязин даже насмешливо вытянул гyбы. – Пиши-ка, мне, друг мой, «Объяснительную», если бо-ольше не будешь.

   Что такое «объяснительная» я не знал. Спрашивая поминутно – что да как? – стал писать. Ковязин возвышался надо мной, осматривая себя в старое зеркало с отколотым углом, висевшее на стене, словно спрашивал ответа у отражения – достойно ли он держится теперь, – и подтрунивал надо мной:
   - Банальщину, что часы неправильно идут, автобус сломался, – оставь себе, а мне напиши что-нибудь интересней и посерьёзней!

   Кое-как я дописал «объяснительную» и протянул мастеру...

   - Это чтo? - Ковязин дёргал бровями, читая моё объяснение. Его румяное лицо выразило удивление:

   - Да ты что, юноша? Какие космонавты, какой полет?.. Ну, детский сад!

   Но мне вдруг стало легче, когда нашелся такой выход. Так я и написал казённым языком, как учил мастер, следующее: «Опоздал на работу в связи с тем, что космонавты полетели в космос». Главное, я не врал, потому больше ничего не хотел придумывать…

  - Иди, космонавт! – Ковязин сложил «объяснительную» и толкнул в карман халата, цокая языком и покачивая от изумления головой...

  Я замялся у двери.

  - Что еще?

   - Вы это кому-то покажете?

   - Да уж себе оставлю такую невидаль! Покажи кому – засмеют. Скажут: во-оспитал... Смотри, чтоб первый и последний…

   Я выбежал из комнаты.

   Пока я пересказывал наставнику причину своего опоздания, Шаповалов за всё время, что слушал мою историю, не проронил ни слова. И станка не выключал: ловко подводил каретку к детали, направлял струйку эмульсии на резец и продолжал точить, глядя на деталь, и четко фиксировал руками движение суппорта, не глядя на него. И в то же время взгляд его изредка пронзал меня, когда он поднимал глаза от детали. Григорий Петрович внимательно слушал и либо кивал согласно головой, либо качал ей отрицательно, что значило у него: э-э, нет, парень, не то ты говоришь. Когда Петрович опускал голову, чтобы глянуть на шкалу или на резец, его седые брови, торчащие щёткой из-под белого колпака, почти нависали над большими защитными очками, сидящими на горбинке крупного носа. У него были светло-серые холодноватые глаза. И весь его вид казался суровым. Но склонный к едва заметной улыбке рот, выдавал в нём человека доброго…
   Я знал от рабочих, что сама жизнь не очень-то жаловала наставника. В семье у него не ладилось: две дочери Григория Петровича были, говорят, непутевые. Я же потянулся к Шаповалову как к родному. Да он и никогда не лукавил с людьми. Был правдив, ясен и надёжен, как всякий хороший труженник. Мне даже фамилия его понравилась сразу – Шаповалов. Петровича очень уважали. Величали на Вы – пусть без имени. Большинству рабочих «тыкали», несмотря на возраст…

   - Тaк, говоришь, космонавты полетели? - Шаповалов глянул лукаво. – Вот молодец! И не соврал и правды не сказал – хорошо!
   - Вы мне не верите, Григорий Петрович? – я даже расстроился.
   - Да нет, Витя, я про другое... – Шаповалов остановил станок, выпрямился, внимательно поглядел на меня.
   - Ты сам-то веришь в это? Понял?.. Нет... Ну, да ладно, парень… Подгони-ка тележку – детали в ОТК отвезешь. До обеда сказали сдать, а то «аврал» без нас. Давай – бегом!

   Я убежал на поиски той тележки...

   И вот сейчас я возвращаюсь с этой тележкой в своей памяти через тридцать лет. Вижу, как глядит вслед убегающему Витьке Семакову Шаповалов Григорий Петрович, мой наставник. Что его тогда заставляло так трогательно заботиться о своих учениках? Работал он, как все станочники, на сделке – каждая минута была дорога, поскольку, чем больше сделаешь, тем больше заработаешь. Сдельщиков не ограничивали в заработках. Иногда, правда, приходили нормировщики и «подрезали» нормы выработки. Петрович мог и два плана сделать за смену, если нужно. А он ещё и о нас думал. И, точно знаю, думал и о том, что Ковязину снова будет высказывать: «Зачем он так с учениками? Наказать надо – накажи, а зачем надсмехаться? Не найдёт парень радости в работе – бросит всё. Да и сам Ковязин, как он говорил про него, – мальчишка! Только год на заводе после института. Без души в деле, с людьми не ладит, всё ему – игрушки…»

   Рабочие знали, что Шаповалов презирал дурную страсть молодого мастера к «объяснительным» по любому поводу. Ковязин читал их потом коллегам, как образец пошлости.

   …Я тогда скоро вернулся к нашему токарному станку и доложил:
   - Григорий Петрович, тележку слесарь забрал! Я так отнесу – можно?
   - Протри только – начисто! И Наташе отдай – она лучше принимает… Пойду, покурю.
   Григорий Петрович направился в курилку, довольный моим выражением лица. Я сейчас уже понимаю, что он знал о моих чувствах к Наташе. О, мой мудрый Петрович! Повод мне дал тогда поговорить с ней лишний раз: принимай, Наташа, детали. Он и хитрил по-своему, чтобы детали хорошо приняли. Я засуетился: наскоро протёр увесистые «колокольчики», дыша на них. От моего дыхания они «запотевали» металлической зеркальной поверхностью, а я протирал их белой тканью. Подоткнув подол рабочей куртки, как в кошелку, принялся бережно складывать детали… «Порядочек!» - заключил я и направился по участку между станков в ОТК.

   В пролёте коридора из дверей ОТК выскочил мне навстречу долговязый Олег, тоже ученик, и, скалясь в улыбке, спросил:
   - Что Ковязин сказал, Сёма?
   - Объяснительную заставил написать… - отвечаю Олегу…
   - Написал? - Олег усмехнулся, будто уличая меня в предательстве…
   - Написал… - я держал подол «робы» с лежащими в нём деталями двумя руками.
   - И что тебе будет?
   - Не знаю. Отстань! – я рванулся вперед по проходу и, запнувшись о торчащую плитку, начал падать, выставляя руки перед лицом… «Колокольчики» посыпались на плиточный пол, оглушая разноголосым звоном железной мелодии, и затихли под моими боками. Я лежал полуживым на холодном полу, и сам похолодел от ужаса. Олег захохотал…

   Я вскочил и стал надвигаться на Олега:
   - Пошел на… Сейчас врежу…

   Наташа проверила детали. Выбрала только семь из двенадцати. Сказала неуверенным голосом:
   - Вот эти три не сильно побиты, можно их исправить – в размере будут, а эти… Ты не переживай так, Витя… Милая Наташа – улыбчивая, весёлая, озорно потряхивающая волнистыми волосами всякий раз, как проходила мимо нас или разговаривала с нами. Сейчас она была притихшая…

   Я приплёлся в курилку и опустился на скамейку. Никого не видел вокруг, слышал только смех и голоса – резкие, сверлящие уши… Попросил у кого-то из рабочих закурить. Услышал: "Не рано еще?" Мотнул головой… Когда подошёл Шаповалов, я не заметил, а только по запаху понял это: от наставника всегда пахло табаком и одеколоном «Красная Москва».
   - Ты, парень, чего это? Только будто веселый был? - он сел рядом, чуть подставляя ухо, как всегда делал, когда хотел что-то услышать важное.
   - Не приняли что ли?

   Я поднял голову и увидел Олега – увидел его бегающий взгляд, – и понял, что тот уже трепанул. Отвернулся от наставника и, вздохнув так, словно жизнь была кончена, прошептал:

   - Григорий Петрович, я детали Ваши уронил…

   Шаповалов молчал, ища слова для ответа. Олег дернулся к нам:

   - Да я уже рассказал, Сёма. Скажи, Петрович? Ты же сам сейчас смеялся, как он растянулся…

   Тут я вдруг очнулся. Встал и двинулся на Олега:

   - Не ты, а – Вы, понял? - я схватил его за грудки. – Понял, дурак! Я хотел ударить его…

   Олег завалился на скамейку. Вскочил, кинулся на меня. Нас разняли…

   Я сидел на замасленной лавке за дверью возле комнаты мастеров, откуда доносились иногда выкрики Ковязина или спокойный рассудительный голос Шаповалова. Иногда за дверью говорил Хомутский – бригадир смены. Хомутский всегда разговаривал так, что невозможно было понять: серьезно говорить он или шутит. Я его уважал и побаивался: это был крепкий, спортивного вида молодой мужчина. Глаза Хомутского смотрели всегда чуть насмешливо, смело – при нём никто не матерился и даже «дураком» обозвать кого-нибудь не решались…

   В комнате была и Наташа. Больше всего меня мучило то, что не было слышно её голоса. Я подумал, что она одна сейчас за меня… «Что же они со мной, как с вещью! – злился я. – Словно я болванка железная…» Сердечко моё замирало при каждом шуме за дверью. Я – дёргался, томился ожиданием. Ковязин выкрикнул громко: «А что ты мне прикажешь сейчас делать с ним? Целовать его! У нас каждая деталь под номером! А – драка! Этого нам ещё не хватало! Почему без тележки детали отправили? Сколько раз говорил всем: нельзя детали без тележек передвигать! Нарушение!!!»

   Я встал и торопливо вышел на участок, чтобы не слушать. «Ну, их к черту! Скорей бы уже решили со мной, да и всё!». Был обед. Рабочих не было на участке. Станки молчали, отдавая тепло натруженного железа… Мне всегда приятно было трогать их тёплые бока. Два станка смотрели непогашенными огоньками светильников, подбадривали. "Экономьте электроэнергию!» – подмигнул я им, выключая лампочки. И вдруг стало так грустно и одиноко теперь: показалось, что всё сегодня закончится очень плохо, а внутри что-то погасло вместе с этими лампочками…

   Я взглянул на окно кабинета, где за мутным стеклом, пожимая плечами, Ковязин показывал руками на стол с таким выражением, словно говорил: «Но вы-то, товарищи, тоже меня поймите правильно: что я-то могу сделать!» Все молчали, замерли, как на сцене. Ковязин повернулся в окно и, увидав меня, нервно махнул рукой, зазывая в комнату.

   Несмело вошел я и встал на пороге. Ковязин спросил:

   - Отец твой, где работает?

   - На заводе. – Я глянул на мастера, не понимая, к чему тот клонит.

   - На нашем заводе?

   - Да.

   - Кем? – Ковязин чиркнул по мне безцветными глазами.

   - Слесарем…

   - Такой же, наверное, работничек! - развернулся он к Шаповалову. Как бы приглашая его согласиться с тем, что каков отец, таков и этот молодец.

   Шаповалов увидел, как я сжался вдруг от этих слов, как от удара. Как я закусил губу, и уши мои вспыхнули! Он сидел слева от меня, теребил бровь, приподняв ее задумчиво. Шаповал знал этот ложный гнев Ковязина, его игру в озабоченность, и чувствовал, также как многие рабочие, за этим что-то большее, но что – не понимал, потому и растерялся сам, вспоминая слова, которые хотел сказать перед тем, как зашёл в комнату мастеров…

   - Ты у меня полетишь, космонавт! - не чувствуя сопротивления опять заговорил Ковязин, подходя ко мне с другого бока. – За брак деньги вычтем! Или у отца удержим из зарплаты! И полетишь из смены за драку! – Он хотел, наверное, добавить ещё, «как космонавт», но счёл это не остроумным. И сказал: «К папочке с мамочкой!»

   - Вы вот что, Ковязин, Вы погодите пока, - Шаповалов встал. Сильные плечи его дернулись несколько раз раздражённо, а крупной ладонью наставник потряс перед его лицом, пытаясь не сказать грубо и не сорваться сейчас на мастера. И чуть медленнее, чем обычно, произнес:

   - Вы послушайте, что я скажу… Отца Вы у парня не «трожьте». Он – человек известный на заводе, а Вы… (Григорий Петрович чуть не сказал «сопляк ещё») Вам… Если не известен, так на Доску Почёта завода гляньте. Там он – Семаков Николай Трофимович, слесарь… Работничек – верно. Но – заслуженный работник, фронтовик, ордена имеет… Хоть и – рабочий класс!

   Ковязин в это время глядел в окно, словно высматривая кого-то, и мучительно искал выхода из ситуации. Наверное, размышлял, как же поступить ему? Взять на себя ответственность, найти где-то металл, перерегистрировать номера, или взвалить на старшего мастера – пусть тоже выкручивается…

   Шаповалова он не слушал, но когда тот чуть ещё повысил голос, мастер глянул на часы и прервал:

   - Что Вы предлагаете, Григорий Петрович? Время – обед. Все мы голодные, злые… Короче!

   Шаповалов замолчал и сел. Он сконфузился. Не от того, что его прервали, но от того, что не слушали. Губы его сжались и он, бледнея от гнева, грубо ответил:

   - Решать надо самим! Нечего на всё отделение трубить. Я виноват, я без тележки отправил: торопили до обеда сдать – вот и результат… – жёстко сказал он, замыкаясь.

   Валера Хомутский, сидевший всё это время справа от меня, повернулся вдруг ко мне и спросил:

   - А что, правда, Виктор, что ты в «объяснительной» так и написал: «космонавты полетели в космос»?

   Я кивнул.

   - Здорово! - Хомутский весело посмотрел на Ковязина. Ковязин замер вопросительно: не понятно ему было – серьёзно Валера говорит или шутит. Глаза смеются, а голос, как бы – нет. Хомутский поднялся, выстроил насмешливо в ряд на столе пять бракованных деталей, из-за которых вышла беда, и улыбнулся по-детски:

   - Это – хорошо, это здорово! – произнёс Хомутский. – Опоздал потому, что «космонавты полетели в космос»…

   Наташа, стоявшая тихо в углу, смутилась, не понимая, куда клонит бригадир. Она только виновато взглянула на меня, как бы извиняясь за себя и за всех, что говорили про меня без меня. Я это понял по её глазам и тоже улыбнулся ей глазами. Уголки Наташиных губ чуть дрогнули.

   - Да я к тому, – Хомутский и насмешливо, и oгopчённо одновременно обвел находящихся в комнате людей своими голубыми глазами, – что мы-то с вами уже никогда не додумаемся до этого своим озабоченным умом. Мы же для космоса эти самые детали и делаем!

   И вновь присутствующим было непонятно: то ли Хомутский шутит, то ли – серьёзно...

   Григорий Петрович хмурился. Наташа опустила голову – ей вовсе обидно стало за меня: будто я был здесь на суде несправедливом и страшном... Ковязин опять перебирал карандаш в руках, глядел на Xомутского, на его здоровую насмешливую физиономию рабочего уверенного в себе парня и думал: «Умник, герой! А кто нам металл без ведома начальства выдаст? А начальству доложить – премия долой… Всё псу под хвост! Карьеру из-за ученика портить!» И не выдержал «наш» Ковязин: сорвался, подлетел ко мне, заговорил резко:

   - Что молчишь, космонавт? Ты скажи, где нам теперь металл взять на эти детали? Может, у космонавтов? Ты знаешь, мальчик, сколько такая деталь одна стоит? - он ткнул пальцем в сторону стола, где, как солдаты в строю, стояли многострадальные «колокольчики». - Знаешь?!.

   Меня словно в проруб окунули – всё внутри схватилось, замерло. Я изо всех сил старался, чтобы не крикнуть в ответ, - мотнул головой, сжал кулаки до боли, - но не сдержался, выкрикнул срывающимся голосом:

   - Я Вам не мальчик! Понятно! - Хотел еще что-то сказать, но слезы подступили к глазам, захлестнули горло. Я выскочил из комнаты и бросился вон из корпуса на улицу, давая волю чувствам…


   Потом, я думаю, было так. Это я уже говорю, исходя из опыта общения с Ковязиными, как могло быть. И Григорий Петрович ещё рассказывал мне об этом…

   Ковязин усмехнулся, театрально бросил карандаш на стол, нервно скинул халат, выдавливая из себя бодро:

   - Пацан! Сопли бы вытер для начала… - И подправил галстук, и стал собираться на обед…

   Наташа выбежала следом за мной...

   Мой дорогой Шаповалов, как бывало, сделал неопределенное движение рукой, словно хотел одёрнуть Ковязина за локоть, и твёрдо сказал мастеру (он умел сказать, когда надо было):

   - Ты, Ковязин, сядь! Обожди… Обожди! Тебе ведь тоже против меня сопли утереть следует, да я не говорю тебе про то! Зачем ты при девчонке парня унижаешь? Ты что, дурак вовсе?..

   Ошалевший Ковязин дернулся было, говоря тем - как вы смеете! - но, глянув в холодноватые глаза Шаповалова, сел покорно. Петрович сказал железным тоном:

   - Парня калечить не дам! Парень с головой. Его делу надо учить и жизни. А ты ему – вылетишь! Детали, конечно, дорогие… И драка ни к чему. Но только человек у нас дороже, чем деталь. Человек детали делает, а не детали его вытачивают! Семаков, может, честь мою рабочую защищал… И свою тоже… Олег этот – сопляк – наглец: со всеми, как ровесник ведёт себя, дерзит всем, а этот ему – нa, получи! - Шаповалов успокоился. – Бестолковые они еще…

   - Вы уж, Григорий Петрович, сейчас его героем сделаете, - перебил его Хомутский. Так тоже нельзя. Так мы тут морды друг другу переколотим.

   Шаповал встал, рубанул ладонью и заявил:

   - Сам всё сделаю. Детали мои. Из-за двух железок судьбу ломать у парня не дам! Сам выточу и выправлю документы. Обедать пора… А ты Витьку ещё и по комсомольской части накажи! – сказал он Хомутскому. И вышел искать ученика…

   Хомутский и Ковязин молча сидели напротив друг дружки.

   - Он прав! – Хомутский поднялся.

   - Кто?

   - Семаков… Что космонавты в космос летают. – Валера повернул ручку радио на стене. – Я даже и не думаю сейчас о космонавтах – привыкли к этому.

   Ковязин равнодушно и устало пожал плечами.

   - Детали для ракет нужны, Валера! А нам – план по их выполнению. Детали сегодня до обеда надо было сдать…

   Сдадим! – Хомутский уже на пороге обернулся, внимательно посмотрел на мастера. – Летать надо, товарищ! – И вышел. Хомутский вспомнил, что сам когда-то хотел быть космонавтом, когда Юрий Гагарин в космос полетел. Валере было тогда 12 лет. Он отправился на участок и стал подбирать из чёрных заготовок две болванки для будущих «колокольчиков».

   Шаповалов отыскал меня в гардеробной, где я, скинув спецовку, в одних трусах сидел на лавке у своего шкафа и дрожал…

   - Э-э, парень, замёрз. – Григорий Петрович подошёл ко мне и хотел положить руку на плечо, но я весь сжался. Шаповалов понял. Присел рядом, чтобы не глядеть на меня и не раздражать. Но, вероятно, как я сейчас думаю, он понимал, что мне надо было так сказать, чтобы мне больно стало! Надо вскрыть нарыв – тогда и боль отпустит.

   - Детали ты уронил?

   - Я-я…

   - Понятно. – Шаповалов опять подёргал бровь и спросил:

   - А исправлять, выходит, другие должны?

   - П-почему? – Я опять задрожал. - Я б-буду…

   - Понятно. Только… ты убежал, а я виноватым остался... Испугался что ли?

   - Я н-не и-испугался…

   - Тогда одевайся, Витя, и пошли на участок!

   - Я н-не пойду… - замотал я головой. Слёзы предательски подступали к горлу…

   - Пойдём, Витя! Сейчас так надо поступить. Ты уж поверь мне старику, что так надо, а потом решишь, если что… - Шаповалов протянул мне «робу». – У мастера тоже нас много – со всеми водиться приходится. Ему так положено… Он молодой – учится. Ему и самому шишек ещё придётся набить… Но ты уж не держи зла на него, парень…

   - А что он? – Я всхлипнул и так, со всхлипами жаловался наставнику. – Ма-а-альчик!.. Какой я ему м-мальчи-ик… Какой я ему ма-альчик, к черту! Спросил бы по ч-человечески… А то - м-мальчик! Что я ему - батрак что ли?..

   - Ты одевайся, Витя… - Шаповалов положил спецовку на мои колени. - Сейчас придём на участок и разберёмся…

   Но, наверное, чуть поторопился мой добрый наставник, сфальшивил голос, снисхождение какое-то прозвучало ко мне. Мне стало так неприятно, что в его жесте и голосе уловил я обращение со мной, как с малышом из детского садика. Я отвернулся и замер. А Шаповалов так и остался стоять надо мной с ботинком в руках… Петрович тоже ощутил это, но сказал твёрдо:

   - Ты, парень, виноват – это ясно. И признаешь вину – это тоже ясно. И я тоже виноват. А детали, Витя, нам исправить надо и сдать сегодня. А кто исправит?.. Мы и исправим, поскольку виноваты с тобой. Трудом исправим. Так что пойдем трудиться, а там, глядишь, и вина наша кончится… Ты тоже пока – ученик. Вот и учись, и терпи! Научишься работать – тогда сам будешь отвечать за себя. Пойдем, Витя, работать!

   - А Вы, Григорий Петрович, не обижаетесь на меня? – спросил я наставника…

   - Что уж… Обижайся, не обижайся – дело так не поправится. Я тоже тут виноват – поторопил тебя. Со мной, думаешь, ничего в жизни не случалось…

   Э-э, парень. В жизни всякое будет… Но отвечать за всё надо по совести. Если мы тут все станки побросаем да, сломя голову, домой побежим…

   А космонавтам куда бежать в космосе, а?..

   Я, помню, что рассмеялся тогда сквозь слезы обиды, представив, как космонавты бегут из корабля. Я забрал у наставника промасленный ботинок, который он мял в руках в течение всего нашего разговора…

   Как я рад был потом, что поверил тогда старому мудрому моему наставнику! И всю жизнь я благодарен и верным словам, и верным делам моего доброго учителя…

   Домой с отцом мы возвращались после работы уже вместе. Я шагал и всё поглядывал на небо счастливыми глазами… Потом спросил отца:

   - Пап, а космонавты видят, как мы идём?

   - Нет, конечно! – удивлённо ответил отец.

   - Bидят... Я их вижу…

   - Ну и где?.. - отец тоже посмотрел на небо. – Вот, выдумщик черноглазый…

   Июнь 2012 года

Интересная статья? Поделись ей с другими:

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Вход



Регистрация


*
*
*
*
*

Поля, отмеченные (*) обязательны для заполнения.